Анатолий Александрович Мерзлов «АДАМОВО РЕБРО» Современная русская литература ISBN: 978-5-6052904-6-9 Аннотация: У любви много обличий и возрастов, потому что она сплетается с другими чувствами, которые придают ей новый характер. О них в своём новом сборнике рассказывает Анатолий Мерзлов. Вот любовь юношеская, осенённая удивлением. Мальчик ещё не до конца понимает даже себя самое, где же ему разгадать загадку другого, точнее другой. И всё же юного героя вопреки всему влечёт к новой знакомой, ещё до того, как он встретил её воочью. Иная любовь окрашена жалостью и тревогой. Трудно, невозможно покинуть человека, которому ты словами и без слов обещал помощь. Подобное чувство может обернуться счастьем, а может, наоборот: писатель оставляет нам открытый финал. Наконец, любовь мужчины и женщины неотделима от желания, но не оно становится главным. Гораздо важнее – понимать. И верить, а порой прощать. Повесть «Адамово ребро» – это истории не только о любви, но и о пути навстречу друг другу. © Анатолий Мерзлов, 2024 © Интернациональный Союз писателей, 2024 * * * Часть 1 Спасибо за то, что помогала собирать хворост... Белой акации гроздья душистые Не возвратятся, как юность моя... Гроздья бедой акации повисли в понуром ожидании наступающего лета. Их медоносный аромат заполонил всю округу, будоража и без того всполошенную голову. Дома и люди утонули в майском дурмане. Ласточки и стрижи носились, оголтело вереща, в хороводах брачного веселья. По возвышенному духу общения даже грубых и с виду бесчувственных было очевидно, что все живое подверглось самому сильному «наркотическому» воздействию, от которого спасения нет. Все, что могло двигаться и чувствовать, расположилось во дворах, отдыхая и наслаждаясь после зимнего неудобства плохо обогреваемых коммунальных нор. Даже шалости разгоряченной суматошной возней детворы не вызывали окриков строгих родителей. На лицах светилась готовность любить, прощать и сострадать. Все дурное, что непременно сопутствует человеку, проверяя его на прочность, — улетело, растворилось, утекло, не оставляя ни малейшего сомнения о возврате. Огромное окно, занимавшее все пространство длинной узкой комнаты, распахнутое настежь, подобно локатору, ловило все оттенки запахов и звуков коммунального двора. В уголке между комодом и столом мне всегда было очень уютно думать, мечтать и пытать себя на поприще рифмоплетства. Под стулом шуршала хозяйственная сумка с недельным запасом лука, моркови и картофеля. Мы жили с мамой вдвоем. Ей приходилось работать по трехсменному графику, поэтому большую часть времени я был предоставлен самому себе. Пространство не позволяло широко двигаться, но мыслям ничто не мешало. И я улетал в неведомое далеко, возвращаясь в реальность лишь одной вымученной строчкой, которую тут же черкал- правил и, наконец, замалевывал совсем. Одуревший от запала веселья стриж влетел в окно поделиться своим счастьем и через мгновение выпорхнул, оповещая всех неосведомленных своим пронзительным криком о настоящем и грядущем прекрасном. Пограничный город жил памятью о недавней страшной войне, и хотя она прошла его стороной, коварство близкого неприятеля заставляло быть начеку. Обычно ближе к полудню идиллия мирной жизни нарушалась канонадой тяжелых орудий, бьющих по морским учебным мишеням. Свежий юго-восточный ветер приносил стрекотание автоматического оружия с военного полигона, завершая разрывами тяжелых противотанковых гранат. Но сегодня, словно сторонние силы вмешались и не позволили нарушить тихое, естественное единение всего живого с матушкой-природой. Изваяния эвкалиптов живой стеной застыли в почетном карауле между типовыми двухэтажными домами, разделяя двор на офицерский и прочий. В створе окна показалась, пропала и опять показалась пухлая физиономия Василия. Он проверял, один ли я дома, а когда понял — его добродушное рыхлое лицо закрепилось на подоконнике устойчиво. Василий не был душой дворового клана пацанов. Похожий на увальня, с больными ушами, вечно заткнутыми ватой, он редко смеялся и всегда уходил далеко в себя, теряя контроль над своей мимикой: нижняя губа у него отвисала, плечи сутулились — весь он напоминал карикатуру на известный чеховский персонаж. Его не гнали, но всегда насмехались. При всей своей вальяжной непривлекательности он был лишен малейшей корысти, был добр и чувствителен. Мне всегда было жаль слабых, незащищенных людей. Мы сдружились. Может быть, нас сблизила моя однобокая «ущербность»: я прекрасно общался, был в доску своим в мужском коллективе, но перед девчонками тушевался. Он наверняка знал этот мой психологический изъян и, чувствовалось, бодрился своим, хоть маленьким, но превосходством. Мы частенько вступали с ним в философские, по нашим понятиям, ни к чему не обязывающие, беседы. Он раскрывался передо мной, не боясь быть застигнутым врасплох обидной насмешкой. Туговатый в мышлении, но совершенно чистый, открытый человек. Всеобщая возвышенность и одухотворенность поразила в этот день и его: он улыбался как-то затаенно, даже с иронией, что было очень несвойственно его сути. Чем занимаешься, сочиняешь? — спросил он с каким-то неумелым петушиным наскоком. — Почитай?! Одну строчку? — ответил я вопросом на вопрос. Меня подмывало разыграть его. Хотя бы? Что- то? Буду знать тему? — умудрился он спросить, ставя вопрос почти после каждого слова, подражая Ромке — еврею из соседнего дома. Тема невнятная, национальная. Мало! — вывернулся я. Интересно, новинкой попахивает, прочти, — нудил он. Радости пей, пой! В сердце весна разлита! А он заржавленный лежал у походной лавки армянина... — продекламировал я, тужась быть серьезным. Васька глубинно чувствовал подвох, но мое серьезное лицо склонило его к рассуждениям. Долго держаться я не смог и рассмеялся. Он не обиделся. У меня к тебе просьба, — промямлил он. — К нам в гости приезжает сослуживец отца по Армении, у него дочь, я с ней учился, в общем, она мне нравится. Помоги написать ей письмо, чтобы у нее не осталось сомнения в приезде. Фотография есть? — спросил я, разгораясь интересом. Васька неуклюже вскарабкался на подоконник, оставив ноги на улице, таинственно улыбаясь, достал конверт с фотографией 5 на 6. С серо-зеленоватого фона глянцевого фото, улыбаясь уголками губ, смотрела загадочная красавица с роскошными волнистыми волосами. «Ленинакан. 196. .. год. Лучшему другу Васечке от Лилии. На долгую память», — читаю на обороте. Изображение меня настолько взбудоражило, что я, совсем не сопротивляясь, написал ему письмо. Оно получилось настолько возвышенно- лиричным, что мой друг попросил его немного приземлить для достоверности. Я же писал, перевоплотившись, чувствуя все то, что изобразил, и править отказался. Через два дня задождило. Исполины эвкалипты размахивали под окнами своими темно- зелеными жесткими стрельчатыми листьями, превратившись в грозных проповедников гласа небес. Гроздья белой акации совсем обмякли и сыпали на землю белым дождем. Все движимое имущество переехало назад, под крышу. Непогода, непохожая на скоротечную всеочищающую весеннюю грозу, затянулась на неделю. В сотнях метров от домов начиналась анфилада озер, обильно поросших камышом, тянувшихся продолговатыми лужицами, если смотреть с высоты птичьего полета, по всей Кахаберской низменности. Одно из них украшало и без того экзотический парк города. Недалеко от поселения раскинулось самое большое озеро, с болотистыми топями и обильным камышом, где зимовали водоплавающие; водились в обилии чирки, лыски, курочки, цапли, гнездилась выпь, пугая вечерами своим жутковатым криком. Одни люди благоустраивали послевоенную жизнь, отдаваясь полностью работе, другие пребывали в неге и отдыхали в застолье. Редкое удилище мелькнет над камышом — великой роскошью была рыбалка и отдых такого рода. В озере водились сазаны, бычки- чернушки, окуни, заходила на нерест кефаль; кишащая гамбузия расклевывала малейшие ранки на ногах, но и пользу приносила, сдерживая своей прожорливостью умножение популяции комаров. Озеро — моя вотчина. Не могу сказать с уверенностью, что меня привлекало больше: рыбалка в тиши и одиночестве, где ты на «ты» с природой, или шелест камыша на свежем бризе близкого моря, под звон комаров создающий иной мир, без грязи и бедности коммунальных дворов, без всепожирающего размаха строительной лихорадки. ...В этот день не клевало, поплавок водила мелюзга, потом он лег, зацепившись за поросль водяного ореха, а набежавшая рябь вконец испортила таинство рыбалки. Отщипнув пожеванный мелочью кончик наживки, закинул в уютную прогалину среди водорослей — поплавок встал, как часовой в почетном карауле. Метрах в двадцати паслась лысуха, окуная налево и направо свой светлый клюв. На противоположной стороне, к броду, подошло небольшое стадо буйволов; постояв в раздумье несколько минут, оно вошло в воду и двинулось к зеленому островку в камышах, который ранней весной покрывался множеством болотных колокольчиков. После зимнего обилия осадков вода в озере поднималась, и брод становился недоступным, но у меня первого появлялись на подоконнике эти красивые стеснительные цветы. За ними по сезону следовали таинственные фиалки, грациозные ирисы, дурманящие густым приторным запахом пальчики. Цветы скрадывали убожество окружающей обстановки. Я их люблю и сейчас — дикие цветы моей юности. Поплавок прибило к зеленой границе водорослей, и он начал медленно уходить под воду. Попытался освободить его — удилище дрогнуло, поплавок резко повело в сторону; слегка подсекнув, начал подводить добычу к берегу. По ощущению и повадке, на крючке сидел сазанчик более килограмма. Выдержит ли старая леска? Сачка с собой не было, придется выматывать силы и брать у берега руками. Азарт достиг апогея. Вымокший по пояс, но гордый добычей — ею оказался сазан до двух килограммов — возвращался домой. У подъезда дома, в беседке под плакучей ивой, сидел Василий — оказалось, он давно ищет меня. Радостный, он кинулся ко мне навстречу, даже не обратив внимания на то, что я мокрый, а в лопухе держу редкую добычу. Он потянул меня в сторону и выпалил: «Письмо сработало, Лиля через неделю приезжает с родителями». В этот вечер я долго не мог уснуть, волнительно стучало в ушах сердце. Неделя длилась вечность. Из нехитрого скарба выбрал лучшее и ждал. По своей юношеской наивности я предполагал: «Это мое послание воздействовало на сознание этой недосягаемой девочки!» Шел конец июня. Погода стояла по-летнему знойная. Голубое, еще не успевшее выгореть небо, отражалось в теплом море, делая его таким же голубым и ласковым. Сытые чайки сидели по краям глубоководного причала, где большую часть времени я проводил со своим вторым другом Вовкой Радаевым. Мы прыгали в прозрачную воду с высоты в десять метров; вскарабкавшись затем на нижние скользкие перемычки эстакады, искали обильное обрастание подводных свай. Раня пальцы острыми кромками створок, добывали себе на обед устриц. На берегу разводили костер и на самодельной жаровне, которой служила часть старой железной кровли, пытали их огнем, пока они не раскрывали свой слизистый зев. Пахнущее морем, скукоженое до ядрышка фундука лакомство поедалось, не успевая хорошо остыть. Заглянуть в гости к Ваське я не осмеливался, но понаслышке знал: гости приехали. А так хотелось увидеть вживую ту, которой открыл частицу себя. Встреча произошла неожиданно просто, но не совсем обычно. С вечера в горах погромыхивало, где-то далеко прошла гроза, а у нас лишь чуть-чуть прибило пыль. По небу плыли разрозненные облака. Из приобретенного опыта знал: назавтра должен быть неплохой клев. Общества на рыбалке я не признавал, поэтому решил отправиться еще затемно, чтобы никто не увязался, ведь удилище и атрибуты рыбалки не скроешь. Пораньше собрался лечь спать — тут стук в окно, выглянул — Васька жестами призывает выйти к нему. - Где ты прячешься весь день? — спросил он, сжимая мне руку. - На сваях, не знаешь, где я бываю? — ответил я. Вчера я искал, тебя и там не было, — скорчил он рожицу недовольства. - Вот только вчера меня там и не было. Ездили с Вовчиком на мелкое море, — выдохнул я, ожидая чего- то необыкновенного. Послушай, я хотел познакомить тебя с Лилей. Она пытала меня все эти дни: кто же написал письмо? Догадалась, я косноязычен и так не могу. На мои письма она отвечала редко, ты ведь знаешь мой слог, этим же — заинтригована. Пришлось рассказать ей правду. Только не выдай меня, она попросила познакомить вас как бы невзначай. Неуправляемо разволновавшись, я пытался скрыть это от Васьки. - Давай-ка завтра, в беседке, к десяти утра, — вцепился он неотвратимой хваткой. Я представлял себе эту встречу в непринужденной обстановке, но никак не по поводу своих заслуг, а поэтому разволновался еще больше и, скрывая свой страх, засобирался уходить. Ты что, мировая девчонка! Не хочешь? — ухватился Васька за мой рукав. Извини, друг, завтра не могу, собираюсь рано утром на рыбалку, может быть, потом, как-нибудь — отбивался от него я достаточно примитивно и неубедительно. Я знал: Васька не рыбак, поэтому сказал об этом, ухватившись за единственную спасительную мысль, ведь, в конце концов, все было правдой. Васька ушел, я же подошел к зеркалу и посмотрел на себя: на меня смотрел худощавый пацан испуганными глазами, с выгоревшими на солнце бровями и облупленным носом. «Красавец, достойный внимания, — заныло в груди. — Надо бежать, и подальше». Спал не спал, но в четыре утра встал и вышел во двор. В беседке кто-то сладко зевнул. В утреннем сумраке я разглядел силуэт, закутанный с головой в клетчатый плед. Бывали случаи, когда там кто-то томился по утрам — случались стычки в молодых офицерских семьях. Наверное, сумасбродная Аннушка со второго этажа опять приревновала кого-то к своему красавцу старшему лейтенанту. Взял прикопанную с вечера банку с червями и двинулся к тропинке напрямик, через огороды. Но меня окликнули: Подожди, можно с тобой? Я остановился. - Здравствуй, я Лилия, — извиняющимся тоном произнесла заспанная девушка с взлохмаченными вихрами. Плед она повязала на шее по образу «великих переселенцев». Все произошло так мгновенно и непринужденно, что я, не успев опомниться, ответил: - Здравствуй... те, но это будет нелегко. Лилия приняла реплику за согласие. Вот тут-то началась моя пытка. Продираясь по тропе сквозь заросли ежевики, я не проронил ни слова. Рассветало быстро. Мне было стыдно своего видавшего виды спортивного трико, с отдулинами на коленях, страшно было находиться рядом, не то, чтобы посмотреть ей прямо в лицо. В таких случаях что-то говорят, но слова тонули, словно в пенной бурной реке, в беспорядочно кипящих мыслях. Изрядно вымокнув от влаги утренней росы, мы подошли к кромке воды. Я был аборигеном этих полудиких мест, и особого неудобства от подмокшей одежды и волос не ощущал, мне было все привычно, хотя холод и продирал до озноба. - Пешее путешествие заканчивается, дальше — по воде (подмывало сказать: вплавь), — отрапортовал я, впервые осмелившись посмотреть на Лилию в упор. Мокрые завитки ее волос приклеились ко лбу и щекам, мутовки лиан украсили голову, но глаза горели интересом и настоящим мальчишеским задором. Она оставалась для меня и в этом неухоженном состоянии очень привлекательна. Мне хотелось помочь ей, но я не посмел, и за внешним безразличием скрывал свой душевный порыв. - Я плаваю плохо, и не в купальнике, — выдавила она из себя с трудом. - Тут недалеко, только перейти вброд, местами тебе будет... ну очень выше колена. Кстати, не поздно вернуться, — входил я в свою роль. - Только вперед, — ответила Лилияя, снимая мое внутреннее напряжение, — тольео, чур, не оборачиваться. - Но ты же можешь оступиться и начать тонуть, — смелея от ее страха, дожимал я. - В особом случае можно, но обещаю быть внимательной, — парировала она. - Можно поймать занозу, тут обилие колючих водных орехов, будь осторожна, перед тем как наступить, прощупывай дно, — наставлял я. И мы вошли в воду — она была значительно теплее воздуха. Разгребая тину как можно больше, я вел ее вглубь камыша, задним зрением контролируя ее движение. Сбоку, совсем рядом, сильно зашуршало, плеснуло, и большая белая цапля тяжело поднялась в воздух, обдав нас тугим потоком воздуха. Лилия меня догнала и схватила от неожиданности сзади за плечи. Платье и плед окунулись в ряску. «Бедная слабая сильная девочка», — подумал я и успокоил ее тем, что ничего неведомого на этих болотах до сих пор не было. - Будет еще выпь, да суматошный вальдшнеп может напугать, сам испугавшись, — предварил я возможное, чувствуя свое превосходство. Пошел я еще медленнее, давая ей, таким образом, возможность не отставать. Приближались к критической глубине, где, кроме водорослей, еще и липкий ил мешал движению; ноги вязли в густой жиже по щиколотку, обильные пузыри сероводорода шершавили по коже, основательно булькая следом, ударяя в нос едким запахом тухлых яиц. До островка добрались благополучно, если не считать ее вымокшего до пояса платья и моих прилипших к телу, облепленных ряской штанов. В укромном месте, с противоположной стороны, замаскированный тиной, был спрятан мой плот. Набравшись влаги, он имел сомнительную плавучесть для двоих. А пересечь на нем предстояло метров сто-сто пятьдесят чистой воды. Оказавшись в знакомой стихии, куда делась скованность, и я стал командовать и наставлять, будто рядом со мной была не она, а друг Вовка. Только все советы и рекомендации я сам же и исполнял. Освободив плот, упираясь в корневища камыша, мы вытолкали его на чистую воду. Лилия суетилась, с усердием помогая мне, бляшки ряски безнадежно запутались в волосах - ее внешний вид напоминал решительную амазонку, готовую на любой, самый безрассудный шаг. В суете подготовки мы едва не разрушили гнездо. У самой воды, в углублении сухих водорослей, покоились семь пятнистых крошечных яичек, я нежно дотронулся до них — они теплились. Уточка-чирок собралась здесь обзавестись потомством. - Метелка камыша сохранит тепло, пока мы отсюда уберемся, — сказал я и попросил Лилию отломить верхушку камыша, упавшую ей на плечо. Не тут-то было — я ведь знал, что на живом растении, без ножа, это сделать почти невозможно, и тут же великодушно поспешил помочь ей, перекусив стебель зубами. Демонстрация моего всемогущества, похоже, удалась. Плот нас удержал, но подошвы стояли в воде. Как бывалый шкипер я оттолкнулся ручкой приданного к плоту примитивного самодельного весла, и мы поплыли. Глаза Лилии сияли восторгом. Окуни гонялись за гамбузией, и она россыпью выскакивала из воды прямо под наши ступни.. Лиля выполняла мой совет и стояла, не шелохнувшись посередине, расставив красивые белые ножки. Я медленно управлял тяжелым плотом, а она замерла, зажмурив глаза, не смея поправить прилипшее к ногам платье. Открылась возможностью изучить ее больше - мне удавалось выполнять при этом роль шкипера бездумно, почти механически, и я греб не спеша, изучая ее скрытые от мимолетного взора прелести. Махонькая родинка у самого виска, на щеке — другая делали ее очень женственной, красили ее лицо, а черные широкие брови делали лицо мужественнее, скрадывали страх и неуверенность. Метрах в пяти от нас шлепнулась большая рыбина, и Лилия открыла глаза. В светло-серых, почти голубых, на фоне ясного неба глазах, затаилась смешинка. А я греб: слева-слева, справа-справа — и уже не таясь, смотрел на нее сквозь уходящую утреннюю дымку. Отдать швартовы, — скомандовал я, и плот грузно ткнулся носовой частью в крутой щебнистый берег. Чуть поодаль мы закинули удочки, я развел костер. Подсохшая одежда и простота спутницы вдохновили меня, и я стал тем, кем был всегда — фантазером и мечтателем; только обычно сдержанного и стеснительного — меня понесло: одна невероятная история сменяла другую. Лилия внимательно слушала и верила всему, хотя добрая половина из всего была моей фантазией. За это время мы вытащили с десятка два головастых бычков и с пяток прытких растопорщенных сазанчиков, тянули по виду граммов по пятьсот. — Когда я приеду домой, обязательно опишу сегодняшнее наше путешествие. До сих пор я представляла всех мальчишек разгильдяями и драчунами. Вначале Васечка, а теперь ты разрушил этот стереотип. Вася хороший, но очень скучный, мы с ним просто друзья. Через неделю мы уезжаем в Москву к бабушке. Ты будешь мне писать? — впервые так проникновенно, открыто обратилась ко мне Лилия, улыбаясь, наверное, моему облупленному носу. ...Потом я написал ей много писем: эмоциональных, трепетных, написанных одним духом, и длинных, фантастически философских, писанных не один день. Лилия разбудила мое желание видеть глубже. По тону ее ответов я стал понимать, что плохо, а что хорошо. Но в суматохе прогресса мы потеряли друг друга. ...Приехав на свое озеро через несколько лет после учебы, я с трудом узнал памятные места: военная бронетехника утюжила дно грязного водоема, испытывая новые достижения армии. В том месте, где каждую весну расцветали ковром колокольчики и гнездились водоплавающие дикие птицы, пузырилась черная жижа. Ехал сюда с огромным воодушевлением посмотреть, вспомнить и сделать все, чтобы найти Лилию. Но после увиденного понял — прошлого не вернуть. А пока — мы сидели у костра: неухоженные, но счастливые, юные и неосведомленные. Чайка, радостно вскрикнув, упала в воду в трех метрах от нас и воспарила с увесистой рыбиной в клюве, не обращая никакого внимания на нас. Часть 2 Спасибо за то, что разожгла костер... Здравствуй, жизнь, легкая, волнующая, Бьющая через край, как шампанское. Душный поезд отстукивал очередные метры, увозя меня все дальше от родного гнезда. Пейзаж делался все суровее, а в сердце все глубже западала тоска. Не страх, но судорожная неизвестность сковывала внутренний простор. Мысли сделались куцыми и беспорядочно глупыми, как утиное семейство, застигнутое врасплох на стыке дорог. Книга «Мартин Иден» не концентрировала внимание, хотя сюжет и слог вполне соответствовали завязке «драмы». Духота, да постоянное перемещение людей, да поступательное движение в пространстве отупляли, делая тебя маленьким никчемным винтиком в нагромождении биополей и хаосе магнетизма. С холмистого пейзажа, он поменялся на равнинный, простор раздвинулся, и мысли мало- помалу упорядочились. Только сопровождающие сороки вызывали короткие неуправляемые импульсы, пронизывающие грудь, возвращая в действительность. Семнадцать лет — возраст достаточный для умозаключений и первичного, примитивного анализа действий, но, если учесть отсутствие житейского навыка, да повышенную эмоциональность, да праведность идеологического долга, да еще массу субъективных «да» — остается «пшик», или попросту звуковой эффект. Специфические датчики учтут и эту энергию, но что она в сравнении с «ниагарской» энергией — брызга упорядоченного миллиграмма на излете действа?! Малейший лучик солнца возьмет ее назад, сделав, впрочем впоследствии, составляющей грозной силы великого прогресса. Пришла ночь. В окне, как в зеркале, отразилось продолжение дневной суеты. В полузабытье, лежа на боковой полке в начале вагона, я слушал витиеватую речь явно охмуревшего проводника, обиженного на весь мир за то, что ему, окончившему жилищно-коммунальный техникум, приходится прислуживать и шустрить всем, чем придется, ради достойной жизни. Далеко за полночь сморило, шумовой фон отодвинулся куда-то далеко, потом все стихло. ...Очнулся от треска динамика и напоминания, что поезд прибыл на конечную станцию следования. Сердце екнуло: «Как же так?» Нужная станция осталась в туманной дымке летнего рассвета за сто километров назад. Обрюзгший, вывалянный в перьях проводник, пытался вспомнить самого себя. «Этому все невдомек, куда ему до меня», — подумал я и, наспех одевшись, затолкав в чемоданчик нехитрый скарб, вылетел пробкой из кислой атмосферы вагона. Вокруг незнакомый мир: старинная архитектура в стиле ампир, на серых фресках пыль веков — монументально и загадочно. Огромная площадь запружена машинами и людьми, отрешенными настолько, что, казалось, выпади сейчас, среди знойного лета, снег — ничто не удивит и не озадачит снующую массу. Первый самостоятельный выход в большой свет начинался с испытания на состоятельность. В сквере с «чучелом» в граните, нашел свободную лавку с вздыбленными планками и приспособился на ней в неудобной позе. Обдумывая свои дальнейшие действия, под аккомпанемент вороньих разборок в кроне деревьев над головой, жевал позавчерашнюю обсыпную булочку. «Давай без суеты, успокойся, весь день впереди. Билет пропал, денег — только на скромный день. Есть единственная возможность вернуться назад — короткими перебежками на электричках, пусть малым ходом, но наверняка». Судьба каждому из нас сама расставляет акценты: наши устремления одни, а мы, вопреки нашей воле, двигаемся туда, куда даже не мечтали. Воронье не на шутку разгалделось, сверху дождем шлепали лепешки помета. Риск стать замаранным, да неудобная лавка заставили подняться быстрее, чем хотелось. С сырыми мыслями двинулся в поисках пригородного вокзала. Удалось его найти по солидной вывеске на фасаде одного из серых изваяний, тоже, казалось, в вековой пыли. «Нужное направление на юго-восток». Ближайшая оказия в нужном направлении через пятьдесят минут. Кому в жизни приходилось совершать отчаянный, но не безрассудный шаг, тот поймет меня. Пошагав по перрону и, изучив его возможности, исключил свободное место на скамейке с организованными военными. На другой скамейке — две цыганки. Стреляя угольями глаз по прохожим, они запивали, раскрошенный на коленях батон хлеба, одной на двоих бутылкой «Ситро». Сел скромно, с краю, стараясь отрешиться вниманием от трапезы, но все же привлек их внимание. - Красавчик, голубоглазый, дай ручку, погадаю. Денег нет, знаю. Может, кушать хочешь? — спросила ближняя к нему цыганка вкрадчиво. Я повернул голову — меня пронзили черные немигающие, пронизывающие насквозь глаза. По спине пробежал холодок. Из-под повязанной поверх ушей цветастой косынки выбились пряди седых волос, они делали тусклым ее молодое красивое лицо. По перрону дефилировал наряд милиции, ощупывая всех изучающим взглядом. Допив лимонад, цыганка встала, оставив спутницу, без слов мгновенно растворившись среди прибывающей толпы. Тихий вкрадчивый голос сзади, на самое ухо, так, что от ее дыхания всколыхнулись мои волосы, заставил вздрогнуть. Цыганка села и, улыбаясь, протянула мне ароматный рогалик с бутылкой кефира. Я опешил и замер, не зная, как повести себя. Она же положила еду на лавку, придвинув ближе ко мне, и произнесла нараспев: - Покушай, потом расскажу все про тебя. И они, как ни в чем не бывало, затараторили на своем, непонятном мне языке. Я видел скудность их стола и не смел притронуться к дару, хотя, к оставшимся у меня грошам, он мог стать свалившимся с неба подспорьем. Цыганка повернула голову, заглянула в мои глаза своими угольными, потеплевшими глазами, и, акцентируя слова, произнеся. - Ты гордый, так нельзя, пропадешь, бери от жизни все, а что само идет в руки — хватай. Видя мою нерешительность, она продолжала: - Хорошо, возьми с собой, потом поешь. Ее настойчиво-просительному тону невозможно было противиться — пришлось прибрать еду в свою сумку. На мне были сшитые по моде, расклешенные книзу лавсановые светлые брючки, модная пестрая рубашка, остроносые, с иголочки мокасы. «Внешне жалким мой вид не назвать, но как узнала она о моем бедственном положении?» В южном регионе, откуда я родом, о цыганах бытовало не лучшее мнение, поэтому осторожность моя была оправданна, однако элемент наивности в характере присутствовал — я верил в бескорыстное добро. Бродяги- цыгане воспринимались мной как экзотика. Меж тем, цыганка придвинулась ближе, взяла мою руку — я не противился, посмотрела внимательно на ладонь, прищурила глаза и медленно покачала головой. Не отпуская руки, перевернула ее ладонью вниз и накрыла своей рукой. - Послушай, соколик, внимательно», — запричитала она, при этом устрашающе округляя глаза. Тогда мне все это казалось смешным и наигранным. А цыганка продолжала вкрадчиво, чуть повысив тон. - У тебя два пути: один — легкий, другой — трудный. Ты, я чувствую, выбираешь трудный. На нем тебя ждут болезни и разочарования, но ты справишься, добьешься всего, чего хочешь, и проживешь долгую, но тяжелую жизнь. Посмотри назад, видишь: из трещины в асфальте пробился росток. Там было дерево, его уничтожили и закрыли место асфальтом, но любовь к жизни пробила себе путь к солнцу. Твоя судьба будет такой же. Откажись от этой поездки, иди в другое место, и все будет по-другому. Подходивший электропоезд оповестил переполненный перрон о прибытии, шикнув тормозами, остановился напротив. - Иди, соколик, иди — или оставайся. Выбор за тобой. Сам делай свою судьбу. Если бы я тогда знал, что ее слова окажутся пророческими, изменил бы эту самую судьбу?! - Оставь мне что-нибудь на память, — попросила цыганка, когда я поднялся. Кто принимает в том юном возрасте всерьез слова случайной вещуньи? Благодарный за внимание, я не знал, что ей дать. Кроме вещей, в сумке лежали книга Джека Лондона и новенький компас, купленный к поездке. Я вытащил компас, отдал его цыганке и поспешил к ближайшему вагону. - Ты будешь много путешествовать, — услышал я вдогонку. Электричка набрала скорость, вокзал быстро остался позади. Станционные постройки отстучали последние метры пути: поплыли поля с бесконечными рядами посадок и вездесущими сороками, перепархивающими с места на место. Но они теперь не вызывали тех острых нервных импульсов, пронизывающих грудь, напоминая о далеком доме. «Зайцы», подобные мне, в вагоне еще были. Сзади неказистого вида мужичок делился с соседом постарше опытом поездок на этом маршруте. Из разговора я понял: самое неприятное — высадка на промежуточном полустанке и потеря многих часов до следующей электрички. Перспектива ночевки на лавке затерянного полустанка меня не радовала, и я поспешил в тамбур, чтобы там, без позора, добровольно сдаться на суд контролеров: может быть, поймут и сжалятся. В этот раз, похоже, пронесло, удача улыбнулась мне. Через три часа вместе с толпой я вылился на перрон конечной узловой станции. Незнакомые станционные постройки, растянувшийся на холме рабочий городок, где ты никого не знаешь, вновь нагнали тоску одиночества. Толпа быстро рассасывалась по мосткам и тропкам в сторону поселений. Оторвавшись от хвостового потока, медленно побрел на станцию. Движение в попутном направлении можно было продолжить только через четыре часа. Небольшое помещение станции вместило множество народа, совершенно безразличного ко мне. Спешно выбравшись из духоты вон, пересек улицу. В пыльном сквере, у дороги, заглотил забродивший уже кефир с рогаликом и огляделся. Неподалеку, на широкой обочине, голосовала группа людей. У всех руки забиты покупками, а напыщенное пестрое одеяние выдавало в них сельских жителей. В течение часа почти все рассосались — осталась одна, хорошо приметная своим высоким ростом девушка. Она продолжала оставаться и с вновь подошедшей группой людей. Лихо выскочивший из-за поворота «рафик», визгнув тормозами, резво остановился. Он взял почти всех, в том числе и «модель», как я ее окрестил. Посмотрел на часы — скороталось почти два часа. Другого занятия на ум не приходило, поэтому, глотая пыль близкой дороги, продолжал убивать время. «Что видят мои глаза?» По обочине дороги в сторону сквера, под солнцем, понуро брела, ссутулившись, знакомая высокая фигура. «Что за казус, почему ей не везет?» На фоне чужих неприятностей свои несколько отодвинулись. Девушка с завидным упорством вернулась на прежнее место и продолжала стоять еще около получаса, потом как-то вдруг засуетилась, мелькнула глазами на сквер и направилась в мою сторону. Каким- то жалким, отрешенным взглядом она скользнула по моей фигуре, неуклюже сползла на спинку скамейки и начала оседать с нее, заголив при этом интимные места. Подобно манекену, гулко брякнулась на скамейку. Ее стройные белые ноги противоестественно вытянулись, она закатила глаза, захрипела слюной, и скамейка задрожала от ударов ее головы. В нос ударил какой-то резкий тошнотворный запах — мне сделалось жутко. Она билась головой и громко стонала. Это самоистязание могло закончиться трагедией. Плохо владея собой от испуга и сострадания, я подскочил к ней, одернул платье и охватил ладонями ее бьющуюся о скамью голову. Пришло на ум услышанное когда-то слово — «падучая». Впервые так близко и совсем неожиданно для себя я увидел проявление этой страшной болезни. Жуткие конвульсии продолжались некоторое время, потом перешли в судороги и постепенно пошли на убыль. Худенькое тельце безжизненно обмякло, став похожим на брошенную тряпичную куклу. Она открыла глаза, не понимая, где она. Словно вернувшись из далекого далека, она постепенно пришла в себя. Люди на обочине сгрудились и смотрели в нашу сторону. Вытащив из своей сумки полотенце, я отер ее бледное лицо. Она перехватила его, жалко поблагодарив одними глазами. Я же сорвался с места. В киоске неподалеку купил бутылку минеральной воды и дал ей пить. - Простите меня. Спасибо, — сказала она слабым голосом, принимая мокрыми руками бутылку. Не отрываясь, выпила с жадностью несколько глотков. - Вам нужен врач? — спросил я дрожащим от волнения голосом. - Нет, нет, все прошло, мне уже лучше. Спасибо. Оказывается, на земле еще остались добрые люди, — прошептала она и посмотрела с благодарностью в мою сторону. — Меня здесь уже знают и не хотят брать, словно я прокаженная. Она завозилась, устраиваясь удобнее, в глаза бросилось расплывшееся мокрое пятно на ее голубом сарафане. А люди разъезжались, новые прибывали, очевидцев не стало — больше никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Я поглядывал на часы, до электрички оставалось минут сорок. - Как вы дальше? — спросил я, стараясь не смотреть на нее, чтобы не смущать. - Отдохну и буду пытаться уехать, — ответила она с плохо скрываемым волнением. - Чем я лично могу вам помочь? — задал я еще один вопрос. - А ведь можете, вы не местный? — спросила она очень тихо, не отвечая прямо на мой вопрос. По внешнему виду девушка казалась мне ровесницей, но высокомерное «вы», предложенное ею, возвышало общение. Поддерживая этот тон, я рассказал ей свою нехитрую историю и настойчиво предложил помощь. - Действительно, без сопровождения мне отсюда не уехать. Помогите, пожалуйста, добраться домой. Деньги у меня есть, — проговорила она с вялой надеждой, чуть задержав взгляд на мне. — Если бы не мое имя, наверное, я уже бы давно была в «дурке». Мне стало понятно, что только «надежда» на чудо поддерживает ее, придавая силы, помогает существовать. Я представился — так мы познакомились. Чувствовалось, что у нее появилась огромная потребность говорить, как это обычно случается с людьми, перенесшими кризис; я внимательно слушал и молчал В глухой деревеньке, в двадцати пяти километрах от районного центра, с неброским названием Селичевка, жила она вдвоем с бабушкой. Отец «сгорел», как многие мужики здесь, от пьянки, мама умерла год назад от непонятной никому болезни. Старшая сестра сбежала сразу же на юг, ближе к морю, в поисках легкого счастья. Сегодня она от безысходности ездила в центр дать сестре телеграмму, приехать хотя бы на время. Со своей болезнью она боялась ездить в город, последнее время приступы стали чаще. Месяц назад разбила в автобусе голову, теперь еще страшнее, к тому же ее стали узнавать и шептаться. Через дорогу, в проулке, я нашел водяную колонку, где Надя привела себя в порядок. Повязала мою рубашку из запаса вокруг пояса, и мы вернулись на исходную позицию. Через пятнадцать минут микроавтобус «Латвия» уже мчал нас по автостраде в сторону зеленеющих впереди бескрайних лугов. Я ловил на себе в зеркале заднего вида внимательный взгляд водителя. От развилки вглубь степи, плавно извиваясь, уходила в бесконечность пыльная дорога. Редкие облака, разбросанные по темно- голубому шатру небосклона, на короткие мгновения закрывали солнце, не успевая создать ощутимой прохлады. Порывистый горячий ветерок разносил дурманящий, насыщенный запах парного июньского травостоя. Под призывный стрекот кузнечиков мы все дальше уходили от цивилизации. Стайка щеглов дружно вспорхнула из лопухов репейника, стоило мне наклониться за его листьями, но, буквально за спиной, приземлилась, издавая звуки журчащего на перекатах веселого ручейка. По дороге я, как мог опекал Надю. От большака до деревеньки предстояло прошагать шесть километров — всю дорогу под лучами жаркого солнца, в мареве улетающей влаги. Одинокая березовая рощица, да островки ольховника — все, что позволяло немного посидеть и передохнуть. Но Надя, не успев присесть, спешно вставала и торопила меня: - Коровешку днем не доили, небось, стоит под забором и мычит, а бабушка нервничает – от слабости в ногах подойти не может. Суетливо меняя положение по отношению ко мне, перемещаясь то влево, то вправо, Надя всем своим видом подгоняла меня, но я тянул время, помня совсем недавно извивающееся на лавке ее беспомощное тело. В ложбинке дорога потерялась и перешла в сплошной травостой, лишь изредка оставляя намеки на проплешины, но Надя уверенно держала кур. Мы миновали зеленеющую еще недавно вдали лесополосу. Вот и первый домик деревеньки, на манер дачной времянки, он представлял бесхозное зрелище. За редкими участками сохранялся уход. А на каждом живом хозяйстве лежала печать бедности и милого русского убожества. Одревесневшие будыли сорняков разбрасывали повсюду парашютный десант семян - они липли к потному лицу и неприятно лезли в глаза. Зной постепенно шел на убыль — обвисшие на голове лопухи тряпками попадали на землю. Надя пришла в себя, и внешне казалась вполне здоровой, кожа лица порозовела, а рассеянный, немного притомленный взгляд можно было принять за элементарную усталость. Она хорохорилась и вслух строила большие планы на будущее, эмоционально рассказывала о своем хозяйстве. С ее слов я уже тогда полюбил щедрую кормилицу коровку Куклу. Незаметно подошли к жилью. Стоило Наде взяться за калитку, слепленную из перекрещенных ольховых жердей, маленькая добродушная дворняга, извиваясь потревоженным червяком, выкатилась откуда-то под ноги, пометив от радости и признательности мой запыленный туфель. В душной мазаной хатке, на широкой панцирной кровати, покрытой лоскутным рядном, нас встретила учтивая старушонка. Она так обыденно и по-свойски подала мне руку, будто для нее приход незнакомца — сущая повседневность. - Варвара Николаевна, — бодро отрапортовала она, галантно оторвавшись от кровати. В этот день я решил не спешить с отъездом, мгновением решил помочь по хозяйству и пошел переодеться в домашнее. Под навесом задней стены хатки Надя управлялась с коровой. - Кукла у нас умница, отдает молочко легко, стоит только взяться за вымя, — проговорила Надя с легкой одышкой. — Познакомься, Куклешка, — это наш благодетель, наш спаситель. Рыжая, с белыми пятнами на боках и белой звездочкой во лбу, пузатая коротышка понятливо посмотрела на меня, выставляя вперед огромные лопухи ушей. - Угостите ее корочкой хлеба, и вы станете друзьями, — сказала Надя, не нарушая процесс: две тугие струи, стремительно перекрещиваясь, ударяли со звоном в пенящееся молоком ведро. — Она маломерка, молока дает немного, сейчас и того меньше, отдаивается уже. В августе у нее должен появиться поздний в этом году теленочек. Благодарная за корочку сухого хлеба, корова лизнула мою руку шершавым языком и дохнула в лицо горячим травяным настоем. Надя успела переодеться, и теперь была в коротком ситцевом, выгоревшем на плечах платьице. Мелкие, кукольные черты ее лица напоминали своей чистотой и сосредоточенной открытостью скорее маленькую девочку, играющую в дочки-матери, нежели хозяйку, обремененную нелегкими заботами. Пелена тоски и утомленности в ее глазах, словно туман под солнцем, рассеялась бесследно. Мое внутреннее напряжение, связанное с ожиданием чего-то неотвратимого, незаметно прошло, и я с азартом включился в работу. О корове и сельском укладе я знал до сих пор лишь понаслышке, но интуитивно догадывался, что надо делать следом. Мы процедили молоко через двойную марлю, и Надя предложила мне парного молока. Оно попахивало навозом, но я выпил стакан до дна, не дыша, не придавая виду. Надя все делала суетливо, но со знанием дела. Мне ее было откровенно жаль. Я ходил за ней чуть ли не по пятам и напрашивался на очередную работу, опасаясь, что она непосильной нагрузкой вернет себя в то страшное состояние. Кроме коровы и беспомощной бабушки, на ее попечении находились куры, индоутки с выводками и обширный огород (с сорняками здесь боролись успешно). Собираясь готовить обед, Надя пошла в огород и взяла меня с собой. - В городе человек всей этой прелести лишен. Посмотри, какая уродилась морковь. Для меня счастье, когда я вижу результат своего труда. У нас всего понемногу: и огурчики есть, и помидорчики, вся зелень, картошка, — делилась она со мной, между фразами делая заготовку в пластиковый таз. С этого момента мы неожиданно перешли на «ты». - Трудно с поливом, особенно в засушливое лето, мне всего жаль — приходится поливать каждый день. Воду таскаю из колодца в бочку, где она греется, потом теплой — ее принимают растения лучше — поливаю огород. В городе я никогда не вникал в проблемы продовольствия: все приносилось с рынка. Окружающая действительность постепенно переставала быть для меня далекой экзотикой. - Картошка пока очень молодая, но вот эти два рядка посажены под пленку раньше, посмотрим, что получилось, — продолжала Надя с нескрываемой гордостью и, подав лопату, показала, где и как нужно копнуть. На вывороте земли оголились нежно- розовые клубни, в большей части размером с полкулака. Надя опустилась на корточки, отряхивая их от земли, с нескрываемым наслаждением складывала в тазик. - Еще бы один дождичек, и на зиму добрый запас картофеля будет обеспечен. Угомонилась Надя окончательно, когда пунцовое солнце спрятало свою лысую макушку за синеющую на горизонте лесополосу. - Ты когда-нибудь отдыхаешь? — спросил я, сраженный ее энергией. Отдохну, когда стану бабушкой, — ответила она, глубоко при этом вздохнув. выводки об опасности. А мы метали вилами сено, улыбались друг другу, счастливые своим обретением. К обеду посреди скошенного луга красовались три аккуратные конусовидные копны. С последней копны Надя съехала озорно, придерживая с боков свое воздушное платьице, но длинные стройные ее ножки все равно сверкнули очень высоко стыдливой знакомой белизной. Прошла неделя, а работы все не убывало. За это время я дважды побывал в городе: отвез в районный центр пару головок молодого сыра, по ведру яиц, большое лукошко моркови – на вырученные деньги купил всякую всячину, в том числе подушечки к чаю, по списку Нади. Голосуя у знакомого сквера, я понял, что мне будет невероятно трудно оставить мое неожиданное обретение, покинуть эту хрупкую на вид, серьезно недомогающую, но такую сильную духом девушку, лишив физической и моральной поддержки в трудных житейских заботах. И я, в очередной раз, после поездки в город, возвращался назад. P. S. Продолжение этой, но уже развернутой истории, вы найдете в романе «Русское счастье». А. Мерзлов. Часть 3 Спасибо за то, что раздувала пламя... Над Маркхотским не тучи сгущались... Автор ...Знаменитая в определенных кругах брандвахта мирно толкалась у причала морского вокзала, готовая принять очередную партию горячих, трепетных, страждущих, ненасытных вчерашних пацанов. Сегодня — это пушечное мясо флота, а завтра — его потенциал. Сегодня — его боль, а завтра — его надежда и будущее. Да здравствует молодость! Да здравствуют неизведанные глубины открытий, рождающие гениев и дураков. Мгновение — остановись! Завтра будет — уже вчера. Как сладостно ожидание чего- то невиданного и неизведанного и как скорбно ожидание грядущей пустоты. Да здравствует вечное будущее, а прошлому уготовано стать жестким рядном, могущим утереть «сопли» каждому, кто хотя бы на миг сомневается в своем истинном происхождении, взаимосвязи нашего безрассудства, наших ошибок, нашей «неблагочестивости» с благополучием нынешнего прогресса. Случаются на среднем юге сбои в сезонной последовательности температур, но такого не помнят даже журналы с записями вековой давности. Недельное противостояние «быть или не быть» вместо ожидаемого похолодания выдало плюс двадцать восемь — в ян-ва-ре! Подобная аномалия — вестник чего-то значительного в глобальном значении, но почему она наложилась, день в день, на событие значимой важности в жизни любого человека — первым днем начала трудовой деятельности, и не просто случайной работы, а работы, знаменующей начало самостоятельной, зависимой только от личного фактора. Созидания на благо себя, и, конечно же, «на благо общества»? ! Множественные течения в философских толкованиях могли бы дать каждое нечто неосязаемое и оригинальное. Но какая философия в 22 года, когда именно ты попал в перекрестье мишени мировой аномалии? Скорее всего, это знамение: ты, мельчайшая пылинка вселенной, обязана оставить в этой бренной, но пока такой необозримой жизни, свой ощутимый след. Четверо молодых, одаренных по- своему индивидуумов, восседали на лавочке на берегу Цемесской бухты с видом на снующие портовые плавсредства. У стенок причалов пылили трюмы океанских лайнеров, обретая свою исходную значимость для океанских просторов любимой планеты. Расслабившись, раскинув корабликом ноги, наслаждались дарованным природой теплом, мечтали и поглядывали на счастливых, прогуливающихся и не спешащих никуда людей. В карманах немного «подъемных», которые можно растянуть на месяц, питаясь дважды в день в рабочей столовой, но очень заманчиво спустить их за один вечер в кабачке, даже не слишком гулко. «Бичи» — джентльмены удачи. Можно получить желанную работу завтра, через неделю, через месяц — сие ведомо только инспекторам по кадрам да Господу Богу, который уже определил твое место на этом свете. Порхнули мимо «ссыкушки» из «8- Б», словно молодые несмышленые воробышки, стреляя подведенными глазками. Проплыли, «от плеча к талии», две ищущие случайной «манны небесной» изощренно экипированные девицы. Угловато, «рачком», прокрались рука об руку, две похожие на «крякв», фабричные простушки. «Глаза для того и даны, чтобы смотреть. Все не то...» — лениво зрело в голове. Зашлепало волной в подзор бетонной стенки причала — это лихо подвалил рейдовый катер, нагнав вереницу волн. По деревянному настилу застучали каблуки, прошуршали нейлоном прибывшие, и опять все стихло. Белое облако мергелевой пыли на склоне Маркхота обозначило место взрыва, и только много позже оттуда донесся, похожий на отголосок далекой войны, гул. Горная техника ступенями вгрызалась в гору — страна строила коммунизм, ей требовалось очень много цемента. Может быть, когда-нибудь мой праправнук, бичуя на берегу бухты, сидя на вожделенной лавочке, уже не увидит Маркхота, а лишь сиреневую даль с далекими разломами земной тверди, именуемыми отрогами Кавказского хребта. Гуднул буксир, возвращаясь с очередной швартовки, возможно, нашего будущего судна, распугав водоплавающих, мирно пасущихся у прибрежной черты. Юра Мезенцев хрустко потянулся, шлепнув себя звучно по рыхлым ляжкам: - Что видят мои "старые глаза, — это то, что нам нужно! «Мезя» или «тбилисский фраер», далеко не глупец — так его иногда величали, в зависимости от ситуации — немного выше среднего, тучноват. Что-то закралось в его внешность инородного, не русского: и клювом нос, и черным-черные волосы. Выходец из столицы Грузии, из известного там многонационального района «Авлабар». Находчив, любитель примитивной шутки. Привстал, сделав стойку на приближающихся трех, явно скучающих девочек. Остальные тоже выпрямились. Стройные фигурки, со вкусом и по моде одеты. - Нас один лишний? Почему? Как раз почетный эскорт, — процедил он в свойственной себе манере, разговаривая сам с собой. — Девочки, — встал он и театрально продекламировал, перегораживая им путь: — Не желаете помочь нам потратить энную сумму денег в приличном заведении? Одна из девочек была особенно хороша, но непроста и напыщенна. Под ярко-красной расстегнутой курткой томилась в тесноте красивая объемная грудь, на голове короткая стрижка, располагающая к свойскому общению. - Глаза как у Фатеевой, — вырвалось у меня, — бездонная синь, но цену себе знает. Другие две - тоже достаточно милы, но особенного внимания моего не привлекли. Кровь, сдобренная пряностями Кавказа, взыграла. От внезапного внимания к ним, подобно ошарашенным цыплятам, девочки рассыпались по сторонам. А Мезенцев продолжал, мирно сложив руки на груди, в довершение преклонив голову: - Не бойтесь, мы мирные "бичи", не потерявшие еще облика человека, между прочим, будущие командиры флота. Я стал рядом с Мезей — остальные, напружинившись, продолжали сидеть. Он делал ставку на голубоглазую красавицу, та же бочком теснилась подальше. Я подтвердил предложение, заглядывая в ее бездонную глубину, не скрывая своей симпатии. На вид ей было не более двадцати. - Не губите весну нашей жизни, украсьте наш быт, — распалялся Мезя. С первого взгляда он понравиться не мог, но впоследствии, уважая его находчивость и содержательную начитанность, к нему тянулись. В поведении двух девочек появилась некоторая неуверенность, граничащая с капитуляцией. Но попытка выдавить из них имена потерпела фиаско - одна из них оставалась непреклонной. Вновь соединившись руками, они пятились стороной. Тогда Мезя отчаивается на последнюю попытку: - Мы стремимся к вам, как стремится усталый путник к живительному ручью! Но девочки продолжали отступать, медленно, вполоборота, отдаляясь от нас. Природная настырность заставила и меня произвести «последний выстрел» наугад: - Мы будем вас ждать здесь, на этой лавочке, и в холод, и в зной, и в снегопад, и в дождик проливной каждый день, в шесть часов вечера. Конечно же, я имел виды на благосклонность голубоглазой. Девочки, отдаляясь, совсем скрылись из виду. Стоило только солнцу спрятаться за набежавшую тучку — от стылой земли потянуло пронзительным холодком, стало неуютно на открытом продуваемом месте, и мы двинулись в сторону призревшей нас брандвахты. Третий из нас — Николай Третьяков, лобастый красавчик из Тюмени, которого я признавал единственным своим авторитетным другом на протяжении всей учебы. Не так эффектен в разговоре, но самый одаренный среди нас. Умный, но очень стеснительный парень. Все внутренние переживания и эмоции выдавали его сполна, отпечатываясь на круглом, открытом сибирском лице алым румянцем. Он шагал рядом со мной, а от него огнедышало, как от доменной печи. «Диалог с девушками он пережил в себе», — подумал я и тихо, только для нас двоих, спросил его об этом. Я прекрасно знал его закрытость, представляя, как откровение зальет пунцовой краской все лицо, уши, оставив нетронутыми только глаза, если я попаду в цель. Бросив на меня искрометный дерзкий взгляд, он ответил: - Приятная девочка, — прекрасно представляя, о ком я спросил. И, действительно, еще пуще заливаясь краской. Шурик Пилипенко — остроносенький, живой, смышленый от природы, небольшого роста, светловолосый парень, внутренним содержанием чем-то напоминал мне самого себя — был четвертым в группе. Прошагав длинный путь по причалу, мы спустились в необъятный кубрик «брандхаты» и попадали на скрипучие кровати. Природа, придя в себя, словно спохватившись, потребовала сатисфакции, выдав на следующий же день северо- восточный ветер, который через два дня разгулялся до ураганного. Молодые туи, высаженные осенью на поляне рядом с аллеей, мерзли сосульками на свирепом ветру, сила его достигала в порывах до сорока метров в секунду. Срывающийся со склона гор ураган не разгонял большой волны, а создавал сплошной соленый дождь, не дающий высунуть наружу и носа. Но обязанность отмечаться в кадрах выгоняла нас наружу. Вахта, в прорезиненных штормовках, едва успевала скалывать намерзающий на поручнях и сходне рыхлый лед. К концу пятого дня ветер постепенно пошел на убыль, а на шестой — затих совсем. На исходе недели в отделе кадров нас четверых раскидали по разным судам. Мне достался, стоящий у стенки судоремонтного завода, преклонного возраста «серийник». На следующий день я поднялся на его борт. Разруха и беспорядок царили во всем. Один наружный корпус выглядел празднично, блистая глянцем свежепахнущей краски в двух тонах, с аккуратно отбитой ватерлинией. Штатные места демонтированных механизмов оскалились резьбой крепежа, проходы завалены сорванной изоляцией — кругом не просто беспорядок, а жуткий бардак, именуемый у нас плановым ремонтом. С трудом верилось, что через два месяца этот утиль сможет дать ход. К вечеру морской ветер принес дождь. Пока добирался до города, он немного стих и перешел в свою занудную фазу — морось. Не выходила из головы красивая незнакомка. Помня свое обещание, посмотрел на часы — половина шестого. Побродив по этажам теплого «универсама», без пяти шесть был на месте. Еще недавно красивый сквер напоминал классическое зрелище после вакханалии небесных сил. Молодые туйки, в подавляющем большинстве, лежали повергнутые, подобно реквизиту на искусственном поле брани. Но многострадальному городу знакомы катаклизмы и значимее. Через неделю-другую не останется и следа от пронесшегося урагана. К счастью, дождь стих совсем. Безлюдная набережная просматривалась далеко в обе стороны. Хотелось уйти, но, представив возможную встречу, подогрел себя этой мыслью и решил подождать еще, прохаживаясь по унылой аллее. Ждал до самых сумерек. Темнело безнадежно быстро, и я, пробежав глазами пустынные дорожки, двинулся в сторону булочной. Однако стоило пересечь мне дорогу — из- за угла дома, прямо на меня, выскочила девушка и, возбужденно запыхавшись, представилась... Снежаной. - В ваших словах было столько трагизма. Мне стало жаль вас несчастных. Я смекнул: она изначально наблюдала за мной, и поверила в мою серьезность. Снежана - вторая девушка, подруга голубоглазой. Она согласилась на предложение пойти со мной. В ближайшей булочной оказалось малолюдно, можно было в тепле свободно пообщаться. Скушав по пирожку с курагой, запив горячим какао, согрелись и разговорились. Окольными путями попытался подойти к вопросу о подруге, но она умело лавировала, притворяясь непонятливой. Тогда я оставил эту затею, отложив ее на «потом». Я решил оценить ее выбор, ведь она могла и не выйти из своего укрытия или не прийти совсем. Снежана привлекала эрудицией, с ней незаметно растворилась, подпитываемая непогодой, тоска. Мы съели еще по пирожку, поднатужившись, выпили еще по одному стакану какао, болтая ни о чем. Ее неброская внешность раскрылась в общении глубиной. Моим преимуществом было то, что я оставался самим собой — это было легко, я находился под прикрытием собственного, не разбавленного эго, не пытался ее завоевать, лишь хладнокровно набирая для нее очки. Она меня не раздражала пустотой, сопутствующей в подобных общениях, не мешала течению моей мысли. Ее непринужденность рождала лучшие твои качества – я плыл в апогее своего верховенства. Она не показалась мне ни развязной, ни фальшивой, чего я больше всего не терпел в девушках. В общении, с вязью ее осторожных намеков, до меня донесли: не я один приглянулся девочкам, а еще и Николай — мой друг. Голубоглазой Оксане понравился именно он. Это, конечно, могло ударить по моему самолюбию, ибо кто считает себя последним среди друзей? Ударило, но лишь на мгновение: Коле я готов был уступить во всем. Снежана жила в частных застройках старого города. Провожая ее, от автобуса пришлось продираться еще парочку кварталов, маневрируя на кромке глубокой грязной колеи, наполненной водой. Дождь довершил восхождение к дому, накрыв нас на подходе ливнем. Вбежали под навес крыльца вымокшие основательно. Снежана предложила пройти в дом. Навстречу выкатилась маленькая, похожая на сказочного колобка, пожилая женщина, оказавшаяся бабушкой Снежаны. Помещения встретили теплом, простором и, главное – современным уютом. От выпитого чая с калиной и медом я разомлел, и не представлял себя бредущим в кромешной тьме назад, к брандвахте. Меня, правда потупившись, представили хорошим другом. Только тогда бабушка посмела умиротворенно перейти в другую комнату, оставив нас наедине. О, чудо, я так об этом возмечтал, мне предложили остаться. Проболтали далеко за полночь. Из разговора я узнал некие элементы семьи: папа у Снежаны моряк, второй механик, мамы нет, она погибла в автокатастрофе три года назад. Сейчас у отца другая семья, они живут в центре города, недалеко от того места, где мы встретились, и голубоглазая Оксана теперь ее сестра. Дождь не переставал ни на минуту. Иногда хочется, чтобы непогода не прекращалась никогда, никогда не наступало завтра. Это был тот случай: я сидел в уютном кресле, в незнакомом гостеприимном доме, в чужом халате, и слушал усыпляющий комментарий, разглядывая фотографии семьи. Под стаккато капель в водосточной трубе, я с трудом верил, что я не во сне. Меня воспринимали в действительности так, будто я и в самом деле был с ней в давней дружбе. От добродушия и открытости собеседника у меня всегда появлялась повышенное внимание ответственность к своим действиям и словам. Все в этом доме казалось нужным, ненапыщенным, без показного фарса, располагающим к непринужденному общению. Время спрессовалось в достаточность, когда некоторые специфические фразы становятся общим связующим в разговоре звеном, как у давних друзей. …Ремонт завершался. Механизмы возвращались на штатные места, груды старой изоляции и прочего технического хлама убирались — постепенно судно обретало жилой вид. Место моей прописки поменялось, теперь я жил в своей каюте. Работы по главной силовой установке еще продолжались и обязаны были закончиться через четыре недели, затем ходовые испытания и... «Даешь голубые просторы Мирового океана!» Мы устроили знакомство Оксаны с Николаем, но оно продолжалось недолго — вскоре он ушел в дальнее плавание. Однако, связь поддерживалась — они серьезно увлеклись друг другом. Контрастный январь сменил снежный, слякотный февраль. В один из дней второй декады февраля утро выдалось невероятно красивым. Выпавший ночью снег подбелил все неопрятные изъяны рельефа, украсил голые ветви елей. Резкая подмена прошлой унылой декорации, на другую, похожую на сюжет из сказки, осветлили затянувшийся серый судовой обиход. Свободное воскресенье, ожидаемая встреча обострились сопутствующими положительными эмоциями. Мы взяли за основу то место, где в первый раз встретились и, шутки ради, договорились бывать здесь раз в год, несмотря ни на что, 15 января. Пока я был волен распоряжаться собой — просто приходил по будням, в шесть вечера, на наше место и ждал, всегда без предварительной договоренности — по воскресеньям к одиннадцати утра. После первого общения встречи происходили почти каждый день. Всякий раз, занимаясь скучной, однообразной, порой грязной работой, я вспоминал Снежану, и мое сердце сжималось от мысли: «Придет сегодня или не придет?» Она не пришла только один раз, но в нашем случае это не повлекло за собой каких- либо последствий. Правда, вместо четверти часа, я ожидал целый час. Но время не пропало даром. В стылый зимний вечер не всегда решишься созерцать погружающийся в темноту город, слушать издающий особые звуки грузовой порт, видеть фантастические блики огней в черной воде бухты. Этот вечер дал мне много больше других, он создал предпосылку прочувствовать полную непричастность огромного мира вокруг тебя к твоей персоне. «Природой предоставляется объем для обитания, и варись себе в нем в собственном соку», — заключил тогда я, если передать в резюме. Невозможно было отобрать У Снежаны ее богатую фантазию, она всегда пыталась и часто получалось уходить от стандартных решений во взаимоотношениях — я оказался близким ее ярым последователем. Мы не планировали свои встречи, они никогда не носили заранее оговоренный характер. В то воскресенье хотелось раньше других любоваться свежестью нетронутого снега. Смотреть на мир через призму кристаллов отдельных снежинок на лапе разлапистой старой ели. Оглядываться до смешного, как заведенный, удостоверяясь: ты один из тысяч живущих окрест людей, который стал первым очевидцем феерического зрелища, открывшегося только тебе. За несколько оставшихся метров прокрался под прикрытием кустов, опасаясь вспугнуть усердно пасущихся на полянке снегирей. Но чуткие птахи вспорхнули раньше, чем я к ним приблизился - кто-то потревожил их раньше с другой стороны. Чертыхнувшись на ранних прогульщиков собак, привстал на цыпочки и... увидел Снежану — она шла в мою сторону, не хоронясь, прогулочным шагом, похоже, не надеясь увидеть меня здесь так рано. Со словами «Я злой и страшный серый волк!» я выскочил из укрытия. От неожиданности она вздрогнула, спустившись мыслями откуда-то издалека, но быстро справилась с собой и тепло улыбнулась. В такой день хотелось продлить упавшую к ногам сказку. Мы решили выехать за город. Сошли на одном из диких «языков» дороги и углубились в лес. Белым белый снег искрился в глазах. Первозданный, он лежал нарядным пушистым покрывалом. В звенящей тишине лес слушал нас, замирая местами, слушали его и мы. Стежка заячьих следов, да груда опилок под старым трухлявым грабом выдавали скрытое присутствие. Приоткрылась всего лишь одна маленькая страничка природы. Мы внедрились в чужую сферу, нарушили чью- то размеренную тихую жизнь, а она нас принимать не спешила. Стараясь шуметь меньше, поднялись на нависающую неподалеку скалу и огляделись. Снежана, еще не отдышавшись, притянула меня к себе и показала рукой на соседний склон — его крутизну, вздымая искрящийся на солнце снег, срезала грациозная лань. Далеко внизу дымилось море, еще дальше, во мгле, виднелись город и порт. Волков нам здесь не отыскать — они остались там, на аллее, среди истоптанного снега, — пошутила Снежана. Нет- нет, вот он, — изобразил я страшное когтистое существо, нападающее на нее. Когда мы остановились над крутым высоким обрывом с видом на мыс с мигающим маяком, меня обуяла какая- то щемящая тоска. Может быть, от грядущего одиночества, а может быть, от предстоящей разлуки с этой земной красотой? ! Снежана, прочитав мои мысли, придвинулась ко мне ближе, на самый край, где я лавировал на грани падения вниз, и заглянула в глаза: - О-о, дружок! Как страстно мы можем грустить! Она как-будто заглянула в мою душу. Я не удержался, взял ее за плечи, прильнул к щеке и первый раз поцеловал в подрагивающие губы. Ах, сколько страсти вылилось в следующее мгновение на меня. - Возьми меня здесь, на этой холодной скале, — прошептала она с пафосом, жарко дыша мне прямо в лицо. Я опешил от прямоты и ее неподдельной страсти. И хотя я и вспыхнул дикой мыслью, только крепче сжал ее в своих объятиях. Она внезапно вся обмякла, уголки губ повисли, и, едва не плача, произнесла: - Ты меня не хочешь? Хочу, хочу! — поспешил успокоить ее я. — Но из двоих всегда кто-то разумнее. Вспомним библейское резюме о происхождении человека. Адам первичен, а порождение из его ребра ближе к сердцу, чем к голове. Наверное, в этом ваше безрассудство? А затем пошутил: - Наверное, от таких союзов рождаются йети — снежные люди? Зачем человечеству монстры? Под моими ногами хрустнуло - вниз сорвался большой камень, разметая снег, он понесся все ускоряясь вниз. - Как призрачно счастье, — подумал я, едва успев отпрянуть назад. ...Вернулись в город под вечер. В холодном, видавшем виды автобусе, ехали прильнув друг к другу, боясь растерять то общее на двоих, что уже роднило, став отныне нашей былью. А когда проезжали остановку, где можно было спуститься и попасть к судну, где я был приписан, — еще одна дикая мысль осенила меня.... Часто, чтобы спрямить путь, я пользовался услугой полуразрушенного забора, минуя проходную. Стоило только намекнуть, как Снежана, без малейшего колебания, согласилась. Проникнуть на судно было вторым вопросом, который решился сам по себе. Вахту часто несли временные люди из резерва, на трапе никого не оказалось, в каюту удалось проникнуть без объяснений. Убожество интерьера каюты старого судна Снежану ничуть не смутило, но она вошла и стала перед иллюминатором, с непонятым мной застывшим взглядом, внезапно отрешившись. - Что с тобой, тебе страшно? — спросил я, нежно обняв ее сзади. - Нет-нет, не то — воспоминания... — ответила она, продолжая рассеянно смотреть в оконце-блюдце. Кажется, в этой каюте мы были с мамой, мы на стоянке судна приезжали в гости к отцу. Я не ошибаюсь, - вскричала она. - Видишь, вон там, над диваном, нацарапан бегемотик - это моя работа двенадцать лет назад. Потускнел, но жив, а мамы нет... — выдохнула она, чуть помедлив, затем продолжала упавшим голосом: — Очевидно, ты — моя судьба. Я стоял остолбеневший, сомневающийся пока в таком жутком знамении. - И правда, трудно поверить в существование таких совпадений. Смотри, смотри: в изголовье кровати я нацарапала еще и куклу, папа меня тогда отругал, и я не закончила — она осталась без волос, — сказала, подталкивая меня к кровати Снежана. Мистика! - Теперь очевидно, в этом мире нас ведут, умышленно подталкивая куда нужно, как слепых котят? — принимая ее состояние, потускневшим голосом произнес я. — А если попытаться противиться внешним силам? Будешь сопротивляться — можно потерять все, — подчеркнула Снежана , делая невидимый росчерк завершения. - Ей едва минуло девятнадцать, а рассуждает под стать опытному оракулу, — подумал я, - природный дар, или колдовское наваждение, - продолжая держать ее сзади, вдыхая при этом с ее волос аромат зимнего леса. Мы провели с ней ночь на узкой жесткой одноместной кровати. Но потом, дальше в жизни, я не вспомню другой такой любвеобильной ночи — их у меня не случилось. Мы так и не уснули. Едва забрезжил рассвет, я проводил Снежану к лазу в заборе. - Дальше я сама, иди, — сказала она и подтолкнула меня назад, мгновением пропав из поля зрения. Как все на юге - красота блекнет быстро — снег за одну ночь под ногами превратился в чавкающую кашицу. Я не спешил уходить и дождался, пока на подъеме лестницы, ведущей к дороге, под фонарем не мелькнула знакомая фигурка. Отработал день — будто отбыл каторгу. Когда подошел к трапу, чтобы сбежать вниз, меня подозвал стоящий на палубе второй помощник и, отведя чуть-чуть в сторону, пожурил за постороннее лицо на борту. Он утром видел нас из рубки, но не стал окликать. Со словами «Сам был таким» стиснул плечо и подтолкнул к выходу. Я его не знал — он либо демонстрировал свою бдительность, либо, действительно, сочувствовал, помня еще ту, горячую пору своей юношеской влюбленности. Вечером мы встретились. Гуляли по самым невероятным закоулкам города, потом на последнем сеансе кино пережили мелодраму. А когда я провожал Снежану, как бы невзночай, спросила меня о времени отхода судна. Мы ждали ходовых испытаний. Снежана попросила прийти ко мне еще раз. Отход назначили через два дня, о чем она и узнала от меня. И хотя я предупредил о нашем проколе, она махнула рукой: - Чему бывать — тому не миновать! Я рисковал быть уличенным и списанным за нарушение режима, но я рискнул, и она опять ночевала у меня. Снежана была чрезмерно разговорчива, целовала меня отчаянно, призналась в моей неотразимости, а утром попросила настойчиво себя не провожать для безопасности быть обнаруженными. Я пытался подняться, но она настойчиво возвращала меня в горизонтальное положение. Ушли на испытания на день позже. До последнего дня оставалось неопределенным решение проблемы с оформлением некоторых сдаточных документов. Потом как- то суматошно вывели на рейд. А через несколько часов уже стояли под погрузкой. К середине дня намечался отход. В сутолоке подготовки к рейсу у меня не появилось ни малейшей возможности побывать на берегу. В последний вечер, когда судно на глазах погружалось к ватерлинии, принимая груз, мне удалось вырваться буквально на три часа, времени по расчету хватало только туда и назад. Снежана пропала — ее не было нигде. Тогда, оставив теплую записку-сожаление у бабушки, я поспешил назад, так и не увидев ее. Место назначения — сицилийский порт Кальяри с грузом дизельного топлива. Подобный рейс занимал пятнадцать-шестнадцать суток, не больше, это пережить еще можно, но возвращение в базовый порт могло затянуться на месяцы и месяцы — это печалило. Пока двигатели входили в режим — суеты хватало, мысли о Снежане ушли. Послеремонтные огрехи держали в напряжении. Поднявшись с вахты в первом часу ночи, я вышел на палубу. Приближались береговые огни. От перенесенного физического напряжения, наверное, и от обычной в таких случаях тоски, спать не хотелось. Судно вползало малым ходом в пролив Босфор. Медленно проплыла батарея охраны створов, и все дальше, дальше к центру турецкой столицы. Рядом со мной суетились еще несколько человек — практикантов, любителей восточной экзотики. Приблизившись к узкой части фарватера, судно сбросило ход до самого малого. Вдруг в воздухе, над головой, что- то издало писк — в воду мелькнуло тело, раздался всплеск воды за бортом. Я пробежал к самой корме и увидел в подсветке береговых строений удаляющуюся голову. Практиканты с возгласами: человек за бортом, сгрудились вокруг меня. . Несмотря на позднее время, катера продолжали сновать по проливу – Стамбул жил своей размеренной ночной жизнью - Не дадут утонуть, — подумал я. — Кто этот отчаянный? — буравила меня тревожная мысль, органически представляя, каково беглецу сейчас в ледяной воде. В определенном месте легли в дрейф, дожидаясь утра. Утром выяснилось: за борт выпрыгнула сотрудница судоремонтного завода, спрятавшаяся в спасательной шлюпке на ходовых испытаниях. Она жива и потребовала политического убежища. Невероятная по своей дерзости мысль осенила мою голову. Я продолжал с ней жить до самого возвращения. А это случилось очень скоро — через шестнадцать дней. Догадка меня не обманула — за борт выпрыгнула Снежана, пожелав покинуть меня и свое прошлое. ...Вернулся к знакомому месту на берегу Цемесской бухты через долгих двадцать пять лет. После отсидки я оставался на северах, не хотелось бередить душу тяжелыми воспоминаниями. Думалось, не вернусь никогда, ан, не удалось пересилить себя, не повернувшись назад – вернулся. Прошлое – это непременная составляющая любого эго, его можно вырвать из груди, но лишь с остановкой твоего сердца. На том месте, где стояла когда- то знакомая лавочка, стояла другая, только иной формы и цвета. На продуваемой свирепыми ветрами поляне, так и не поднялись пирамиды туй. На майском ветерке весело трепетали похожие на многочисленные праздничные флажки, еще клейкие, ярко- зеленые листочки молодых березок. Сел на лавочку, расставив ноги корабликом, слушая звуки из прошлого. Порхнули мимо «ссыкушки» из соседней школы, словно несмышленые воробышки; прокрались «рачком» две похожие на «крякв» фабричные простушки — все повторялось вновь. ...Лагерные будни не смогли вытравить память моего сердца. Меня обвинили в пособничестве. Оставленная записка была бы единственным смягчающим обстоятельством, но она бесследно исчезла. Ветер перемен принес большие надежды: невозможное стало возможным, а скрытое — явным. Я не извожу себя мыслями, не бранюсь на судьбу за те суровые испытания, которые она подарила мне. Вопреки всему, я благодарен ей – я не стал стандартной среднестатистической единицей с брюшком, одышкой и высоким положением в обществе. А знания и опыт - тот ощутимый след, что способна оставить «пылинка» на земле. Стрелка часов приближалась к шести, быстро темнело. - Можна рьядом з вами? — спросил, застывший перед ним молодой элегантный мужчина в черном длиннополом пальто. - Пожалуйста, — ответил я и недоуменно посмотрел на него снизу верх. Молодой человек обратился с явным акцентом, выдающим в нем иностранца. - Что нужно иностранцу здесь, не в самом экзотическом уголке портового города? — подумал я, продолжая смотреть на него в ожидании развязки. Он же в упор, совершенно беспардонно изучал меня. Я ответил ему тем же. В его лице проступало что-то отдаленно знакомое. Иностранец первый прервал нашу дуэль взглядов. Он широко, но нервно улыбнулся, положил мне на плечо панибратски руку и произнес, покраснев и явно волнуясь: - Зд - драст-фуй, папа? Тибе привет от ваша лубов. Снежана помнил, помнит тебя… ........................................ Если вы заинтересовались, то по вопросу приобретения книги перейдите на страницу контакта с автором. http://www.platanus.ru/contact.html